Уже в IХ-Х веках русские поморы начали осваивать Баренцево море, называвшееся тогда Мурманским, и совершать походы к Шпицбергену. В это же время новгородцы посещали Новую Землю. В середине XIII века на Мурманском берегу был основан город Кола, жителями которого по преимуществу стали зверопромышленники и рыбаки. Пустынные территории, не имевшие ранее постоянного населения, теперь стали быстро заселять норвежские (в западной части, до Варангер-фьорда) и русские (в восточной части, от Варангер-фьорда) рыбаки. На русской части побережья также основали крупное селение Печенга с Печенгским монастырем. Происходил быстрый рост добычи рыбы и морского зверя, которые пользовались спросом во внутренних районах России и за границей.

Некоторые авторы считают, что именно здесь, в Белом море в Х111-Х1У веках впервые был начат промысел сельди, которая затем на протяжении нескольких столетий занимала совершенно особое место в жизни и рационе русского народа (Алексеев и др., 2003). Впоследствии ведущую роль в организации лова беломорской сельди играл Соловецкий монастырь.

Поморы с середины XVI века регулярно охотились на моржей в Ледовитом океане. Клыки добытых животных использовали для создания украшений, шкуры - парусов, а жир - для освещения помещений. Вполне съедобное и питательное мясо моржа поморы не употребляли в пищу.

Примерно в это же время начали активно развивать и рыбный промысел, поскольку у Мурманского побережья было открыто множество мест скопления больших косяков рыбы. Наиболее ценной из них была треска. Именно рыболовство послужило основной причиной дальнейшего хозяйственного освоения европейского Севера. На протяжении нескольких следующих столетий добыча рыбы играла ключевую роль в экономической жизни всего русского Поморья.

Немало способствовало развитию рыболовства и в целом развитию европейского Севера России становление международной торговли в этом регионе. С середины XVI века для закупки рыбы на Мурман стали приходить норвежские и датские купеческие суда. Поморы продавали им семгу, треску, палтус, рыбий жир, ворвань. Благодаря появившейся возможности сбывать рыбопродукцию росли объемы добычи. В начале XVII века только на Мурмане ежегодно вылавливали до 2 тыс. тонн, а к концу столетия - уже до 4 тыс. тонн рыбы. Фактором, способствовавшим экономическому развитию региона, было фактическое отсутствие крепостного права в Поморье. Земли от Ваги до Колы, принадлежавшие некогда новгородским боярам, в XV веке стали собственностью великого князя московского. Однако фактическими владельцами рыбных и морзверобойных промыслов остались здешние жители, которые платили налог (десятину) в казну и распоряжались рыбопромысловыми участками по своему усмотрению.

Морские промыслы были доступны для всех. Их тогда называли "вольные". Рыбопромышленники могли свободно распоряжаться добытой продукцией. Тем не менее, завести собственный стан на Мурмане могли лишь богатые поморы и монастыри. Прочие рыбаки, получая необходимое для работы снаряжение от хозяев, зарабатывали обычно одну двенадцатую часть от стоимости улова. Согласно донесениям, направленным Карлу IX шведскими чиновниками, в 1580 г. на Мурмане промышляли до 30 тыс. русских и иностранных рыбаков.

В конце XVI века в Поморье была введена система так называемых "откупов", позволявших торговцам приобретать у промышленников права на добычу рыбы. В результате в тяжелом положении оказались московские купцы - торговцы ворванью, поскольку почти всеми правами на сбыт сала морского зверя завладели более богатые иностранцы. Развитие морского промысла в Поморье, начиная со второй половины XVI века, способствовало активизации судостроения в этом регионе. На побережье Белого моря и на ближайших реках: Мезени, Онеге, Двине, Пинеге, Ваге ежегодно строили более 100 новых судов 20-ти с лишним типов.

Бурное развитие государственного Российского флота на основе европейских традиций судостроения, начатое Петром I, сказалось на развитии поморского судостроения. Так, в 1718 г. были изданы первые указы, принудившие поморов отказаться от использования судов, построенных в соответствии с традиционными "дедовскими" методами, и перейти на постройку судов "европейского образца", прозванных местными рыбаками "новоманерными".

На протяжении ХУТ-ХУШ веков на Севере возникали новые районы рыболовства, удаленные от существовавших издавна традиционных беломорских промыслов. Известно, что участники голландской экспедиции Виллема Баренца 1595-1597 гг., впервые давшие географические описания здешних мест, встретили промышлявших в этих районах поморов и кочевавших ненцев - охотников и рыболовов.

Известно, что в XVIII - начале XIX веков треску ловили по всему мурманскому берегу. Кроме того, около 20 рыбацких становищ русские промышленники организовали у острова Медвежий и на Шпицбергене. По данным 1782-1790 гг., из Архангельска и других населенных пунктов побережья Белого моря на Шпицберген ушло 45 судов с 680 промышленниками. Только в 1835 г. в районе Новой Земли вели промысел около 130-ти судов. Из Колы рыбу продавали во Францию и Голландию. Одновременно в Архангельск из норвежского Бергена завозили ежегодно по 200-300 тыс. пудов (или 3,2-4,8 тыс. тонн) соленой трески в год.

Примечательны некоторые меры, предпринимаемые в те времена, чтобы стимулировать отечественные морские промыслы на Севере. Так в 1766 г. Екатерина II запретила ввоз из-за границы трески. Несомненно, этот пример вполне можно взять на вооружение с целью отладки верного позиционирования процессов, происходящих в современной отечественной рыбной отрасли.

Во второй половине XIX века у мурманских берегов основу уловов составляла треска. Причем ловили исключительно половозрелую рыбу. Примерно 1/1 о часть приходилась на пикшу. Среднегодовой улов трески оценивали на уровне около 6,5 тыс. тонн. Из Норвегии в Россию ввозили около 13 тыс. тонн соленой трески. Существует предположение, что сложившиеся пропорции добычи были связаны с тем, что поморам было выгоднее выменивать рыбу у норвежских рыбаков, чем ловить самим. Во

всяком случае, за один пуд муки они получали до 5 пудов трески и до 30 пудов сайды. Кстати, это отражает и бытовавшую в то время относительную ценность разных видов рыб. Тогда же, по-видимому у рыбаков сложилось устойчивое представление о неисчерпаемости рыбных запасов.

Для лова трески с судов (карбасов, позднее шняков), на которых работали по четыре человека, использовали ярус, представлявший собой очень длинную, в несколько верст, веревку с множеством ответвлений (бечевок) с крючками, на которые насаживали приманку, обычно мойву. Пойманную рыбу разделывали на берегу. Пока стояли холода, треску сушили, развешивая на жердях и раскладывая на камнях, а при потеплении - солили.

На Мурмане второе место после трески занимал лов семги. На поморских реках Умба, Варзуга, Поной этот промысел считали самым доходным. Семгу поставляли к столу богатых и знатных людей. Местное население ее почти не потребляло.

Самым эффективным был так называемый заборный способ ловли семги. На пути рыбы, которая шла с моря в верховья рек на нерест, строили наглухо перекрывавшую реку изгородь (забор, ез) с несколькими отверстиями, к которым привязывали плетеные корзины-ловушки (верши, тайники). Идущая против течения рыба натыкалась на преграду и заходила в приготовленные ловушки. Забор представлял собой довольно сложное деревянное сооружение. Его возводила и обслуживала целая артель работников. Длина забора порой превышала 200 м. Попавшую в ловушки рыбу по утрам и вечерам извлекали и солили. Таким способом на Варзуге вылавливали до 700 тонн семги, на Поное - до 500 тонн.

Помимо трески и семги, у берегов Белого моря по-прежнему добывали сельдь, которую поморы использовали в собственном хозяйстве, в том числе для корма скоту и для продажи. Следует отметить, что потребности населения страны в сельди не могли быть удовлетворены только за счет российского вылова, который к 1913 г. достиг почти 180 тыс. тонн. Среднегодовой объем импорта в начале XX века составлял 230 тыс. тонн. На Мурмане и в Белом море уловы этого объекта были не велики, хотя в отдельные годы случались весьма многочисленные подходы. Например, при среднегодовых уловах в 2-6 тыс. тонн иногда вылов достигал 30 тыс. тонн. Однако подобные пики связывают с заходами неполовозрелой сельди, воспроизводящейся в Норвежском море, а не со вспышками численности местной сельди (Алексеев и др., 2003).

В конце XIX - начале XX веков у берегов Мурмана ежегодно вылавливали 7-10 тыс. тонн рыбы. Общие уловы русских рыбаков в Баренцевом море не превышали 30-50 тыс. тонн. Треска по-прежнему составляла основу промысла. Поскольку лов, преимущественно, был прибрежным, то его успех зависел от подходов рыбы к берегам. Для сравнения можно заметить, что норвежские рыбаки с 1866 по 1900 гг. в местах размножения трески вылавливали в среднем 200-300 тыс. тонн.

В начале XX века английский и германский флот на промысле активно начал использовать тралы, что привело к значительному увеличению уловов. До установления исключительных экономических зон в Баренцевом море среднегодовая добыча трески английскими и немецкими рыбаками, соответственно, составила: в 1932-1938 гг. 90 и 46 тыс. тонн; в 1947-1950 гг. 309 и 33 тыс. тонн; в 1951-1960 гг. 186 и 30 тыс. тонн; в 1961-1970 гг. 139 и 5 тыс. тонн; с 1971 по 1980 гг. 64 и 22 тыс. тонн. С позиций современных реалий, весьма удивительным выглядит то, что Англия в первое послевоенное пятилетие добывала трески больше, чем Норвегия или Россия.

Отечественный траловый лов на Северном бассейне начали интенсивно развивать после окончания гражданской войны. Это также отразилось на увеличении объемов вылова. Среднегодовые уловы основного промыслового объекта в те же временные интервалы, которые были указаны в предыдущем абзаце, в нашей стране, соответственно, составили: 77, 170, 336, 355, 280 тыс. тонн. При этом, если в первой половине XX века мы уступали нашим соседям норвежцам по объемам вылова трески, то в 50-60-е гг. - превосходили их.

В течение 1932-1992 гг. на долю Норвегии в среднем приходилось 41,2%, России - 33,4%, Англии - 18,2%, Германии - 3,3%, остальных государств - 3,3% уловов трески. В абсолютном выражении отечественный среднегодовой вылов в указанный период времени составлял 209 тыс. тонн.

Драматична послереволюционная история организации промысла сельди на Мурмане. Поскольку страна утратила возможность удовлетворения потребностей за счет импорта, активизировали поиски внутренних резервов. И, хотя опыт свидетельствовал о нерегулярности и разномасштаб-ности подходов сельди, партийные и советские органы настойчиво увеличивали задания по вылову этого объекта в здешних водах (Алексеев и др., 2003). Невозможность научного подтверждения таких планов и их практического исполнения спровоцировала аресты ученых, а затем привела к фактическому разгону коллектива Государственного океанографического института (ГОИН) и преобразованию в 1934 г. самого ГОИНа сначала в филиал Всесоюзного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО), а затем в Полярный научно-исследовательский институт морского рыбного хозяйства и океанографии (ПИНРО).

Несмотря на возникавшие проблемы, а также хронические "переломы и перегибы", рыбодобывающий флот Северного бассейна активно расширял район своей деятельности и увеличивал объемы вылова. Можно предположить, что в послевоенный период стремление к наращиванию уловов и обеспечению широкого распространения отечественного флота по всему Мировому океану преобладало над какими-то другими целями и задачами. До распада Советского Союза и непродолжительное время после того флот, управляемый "Севрыбой" осуществлял промысел практически во всех районах Атлантического океана. Основными объектами добычи были массовые виды сельдевых, тресковых, ставридовых и скумбриевых рыб.

Долгое время считали, что общая рыбопродуктивность Атлантического океана значительно выше, чем Тихого. Такие установки отражались и на распределении промысловых усилий. В 1938 г. в Атлантике была получена почти половина мирового улова (9,3 млн. тонн). В бассейне Тихого океана - около 45% (8,4 млн. тонн). В 1950 г., соответственно, 58% (10,8 млн. тонн) и 36% (6,6 млн. тонн). Лишь в 60-е годы произошло перераспределение промысловой нагрузки в направлении тихоокеанского бассейна (Моисеев, 1989).

Во второй половине XX века только в Баренцевом море и сопредельных водах суммарные ежегодные уловы находились на уровне около 2 млн. тонн, что составляло более 4% общемировой добычи в эти годы. На долю нашей страны за этот промежуток времени в так называемом Баренц-регионе пришлось более 34% вылова, или в среднем около 0,9 млн. тонн в год (Экология промысловых видов рыб Баренцева моря, 2001).

После установления государствами своих исключительных экономических зон на протяжении примерно десяти лет наш вылов в этих зонах оставался на достаточно высоком уровне. К примеру, до 1988 г. только в экономзоне Норвегии советский флот получал право на добычу 65-95 тыс. тонн окуня, 380-480 тыс. тонн путассу, т.е. тех видов, по отношению к запасам которых наша страна не являлась прибрежным государством.

Весьма продуктивно развивались рыбохозяйственные отношения между СССР и Норвегией после установления исключительных экономических зон. В 1975 и 1976 гг. были заключены межправительственные соглашения, регулирующие отношения стран в сфере рыболовства.

Совместными усилиями удалось юридически обосновать и практически реализовать исключительное право двух соседних государств на ведение промысла в Баренцевом море. Резко было ограничено присутствие здесь других стран. Выделяемая для них квота сократилась с 17% (в 1977 г.) до 5% (в 1990-1991 гг.). Правда затем долю вновь увеличили и сейчас она составляет около 13%.

Ключевым объектом промысла на бассейне во все времена оставалась треска. Кстати, согласно одной из версий происхождения русского названия этого вида, слово "треска" возникло от лопарских слов, означающих "житница", "кормилица", суть которых можно обозначить словом "жить" (Бойцов и др., 2003). В старинном и современном фольклоре норвежцев весьма распространены сказания и песни, связанные с треской.

Следует заметить, что вопросы, связанные с управлением запасами данного вида, выходят за рамки чисто научной проблемы, поскольку они очень сильно влияют на общее состояние дел в рыбохозяйственном комплексе Норвегии, с одной стороны, и Северо-Запада России, с другой. Несмотря на общий благоприятный фон развития отношений в области

рыболовства между Россией и Норвегией, стороны в разные периоды времени прибегали к тем или иным ухищрениям для того, чтобы хоть в какой-то степени добиться односторонних преимуществ. Так, например, при равенстве долей для двух стран при распределении ОДУ фактические объемы вылова очень часто отклонялись от расчетных величин. Как видно на рисунке 2.1, в первое десятилетие после заключения соглашения между Россией и Норвегией рыбаки королевства постоянно превышали установленные национальные квоты на треску. Причем, иногда более чем в два раза. Наш флот, напротив, именно в этот период времени хронически не осваивал выделенные лимиты. Наши партнеры считали свое превышение вполне законным, поскольку соглашение изначально регламентировало лишь траловый промысел трески и не распространялось на лов ярусами, сетями и удами, которые широко применяли норвежские рыбаки и практически не использовали советские. Лишь в 1984 г. на 12 сессии СРНК было принято решение, а начиная с 1986 г. удалось добиться практически упорядочения ограничений вылова пассивными орудиями лова, правда наша страна при этом передала норвежской 6 тыс. тонн трески и 4,5 тыс. тонн пикши. Причем, в протоколах сессий не было отражено, что такая передача является мерой временной и служит жестом доброй воли советских рыбаков в отношении своих соседей в ситуации, когда мы не осваивали в полной мере свою национальную квоту.

Почти одновременно с передачей "лишних" объемов трески примерно в 5 раз была сокращена квота СССР на окуня в норвежской экономической зоне и в 4 раза - на путассу, а также существенно изменено в пользу Норвегии влияние на пропорции распределения квот для третьих стран. Из квот, предоставляемых третьим странам, 80% передавали по договорам, заключенным этими странами с Норвегией. Поскольку, Исландия, Фарерские острова, Гренландия, Европейский союз, получают право промысла трески и пикши в Баренцевом море в обмен на квоты вылова водных биологических ресурсов в своих исключительных зонах, или за плату, то этот эпизод в деятельности СРНК можно считать серьезным ущемлением интересов отечественного рыболовства на Северном бассейне. В частности, российский флот за передачу Фарерским островам своей части квот из доли, предназначенной третьим странам, получал право на вылов более 200 тыс. тонн путассу в Фарерской рыболовной зоне. Как видим, речь идет о существенных объемах.

Мы так подробно остановились на этих событиях потому, что многие современники, интересующиеся проблемами отрасли, видят изъяны лишь в постсоветской истории рыболовства, идеализируя при этом ее социалистический период. Приведенный пример наглядно показывает, что и те годы отмечены не только победами. Правда, справедливости ради, следует заметить, что отечественные интересы были ущемлены именно тогда, когда в отрасли происходили глобальные кадровые перестановки. Как известно, после перевода В.М. Каменцева на должность заместителя Председателя Совета Министров СССР, в течение восьми месяцев 1986 г. в отрасли не было утвержденного Министра рыбного хозяйства страны. Можно сказать, что партнеры-конкуренты по рыбному промыслу в Баренцевом море умело воспользовались нашими внутренними неопределенностями. Это вполне естественно, поскольку дружба - дружбой, а табачок, как известно - врозь. Можно еще вспомнить и про свою рубашку, которая ближе к телу.

Надо отметить, что Норвегия, стратегически грамотно разыграв ту партию, смогла не только добиться улучшения в свою пользу квотного баланса. Сохраняя почти десять лет в деятельности СРНК право на неограниченный вылов трески пассивными орудиями лова, на практике были созданы предпосылки для развития именно таких способов лова. Норвежские рыбопромышленники адекватно и быстро прореагировали на появившуюся возможность. В настоящее время основную часть вылова трески они получают с использованием ярусов. Отечественное рыболовство, по-видимому, совершенно игнорировавшее в то время какие-либо экономические выгоды, так и осталось со своими траловыми судами. Сегодня не трудно оценить правильность и преимущества ориентиров, выбранных в процессе государственного управления норвежским рыбным хозяйством. А наши рыбопромышленники засыпают Правительство страны письмами о том, что промысел становится малорентабельным, а некоторых объектов - и вовсе убыточным. Конечно, если вести его только с использованием тралов, когда затраты на топливо до пяти раз выше, чем при ведении промысла пассивными орудиями лова: снюрреводами и ярусами.

Кстати, на примере развития рыболовства в маленькой северной стране Норвегии легко заметить чего может добиться совсем недавно бедное государство, если оно настойчиво и последовательно движется к намеченным целям и не изводит себя различными импульсивными социальными переустройствами и реформами.